siticen

Е.Г. Веллер-Гуревич
Октябрь 1963 г. Барвиха

Нахожусь я сейчас в Барвихе, где, пользуясь тихой палатой, работаю по 8–10 часов в сутки. Вот, по-моему, первый закон долголетия. Работать — и непременно горячо, с увлечением.

Вы помните, в одной поэме Некрасова изображен старик рассыльный, который носит писателям рукописи, прошедшие через цензуру. Ему один доктор сказал:

Жить тебе, пока ты на ходу!

Я твердо убежден, что, если бы я не был «на ходу», если бы дал себе передышку и поблажку, я немедленно упал бы замертво и нужно было бы тотчас заказывать гроб.

Пали с плеч подвижника вериги,
И подвижник мертвый пал!

Любимая работа, которую делаешь без оглядки, не справляясь с часами, — вот, я уверен, первый залог долголетия.

Второй тоже имеет отношение к работе. Вовсе не ради долголетия, а для того, чтобы сохранить свою голову ясной, способной к работе, я не выпил за всю жизнь ни одной рюмки спиртного. Я смолоду видал столько писателей, загубленных вином, что счел первым правилом писательского поведения (и, конечно, не только писательского) — полное изгнание из своего быта каких бы то ни было винных бутылок. Пьяный человек — не работник. Этого сознания достаточно, чтобы стимулировать трезвость. Еще вреднее для работы — курение. Я еще не видел случая, чтобы курение давало человеку ясность мысли, душевные силы. Напротив, оно истощает нервную систему, мутит мозг, ускоряет склероз.

Здесь отдыхает русский посол (в Англии). Я рассказал ему о своих воззрениях на труд как на главный источник долголетия. Он сказал, что у него была бабка, дожившая до 96 лет — и до конца жизни стиравшая, заметавшая пол, стряпавшая.

— Бабка, ты бы легла, отдохнула.
— Что ты, что ты... чуть только я брошу работу, кровь у меня остановится.

Поэтому я с большой жалостью смотрю на тех молодых (шестидесятилетних) людей, которые, выйдя на пенсию, позволяют себе с утра до вечера — бездельничать. Этим они подписывают себе смертный приговор. Омерзительно видеть, как они прислушиваются к своим малейшим недомоганиям, посвящают целые дни хождению в разные клиники, ведут праздную, паразитарную жизнь самовлюбленных тунеядцев, заменяя умственную деятельность игрою в «козла». Они ярмо на шее государства, и чуть только в центре их интересов становится их собственное я — это самое я не выдерживает таких усиленных забот и тревог и быстрыми шагами устремляется в гроб.

М.П. Шаскольской
24 мая 1968 г. Переделкино

Здоровье мое идет на поправку. Шестой том сдан. Но, конечно, мне живется невесело, потому что не выходят ни «Вавилонская башня», ни «Чукоккала», ни «Высокое искусство», и — боюсь, что от «Шестого тома» останутся только рожки да ножки.

Вихри злобы и бешенства носятся
Над тобою, страна безответная!

Каково мне на старости лет видеть такое измывательство над русской культурой, такой хунвейбинский разгул черносотенства!

Не хотят понять, что все мы, в том числе Пастернак, Зощенко, Ахматова, Замятин, Гумилев — были истинно советские люди, приверженцы советского строя и что называть нас врагами — бессмысленно.

М. Гинзбург
19 сентября 1969 г. Переделкино

Если бы я вздумал хвастать, я бы сообщил Вам, что моя книжка «Мойдодыр», вышедшая в 1922 году, выдержала по 1 июля с. г. 135 изданий, общим тиражом 19 миллионов 487 тысяч. А вообще тираж всех моих книг 90 миллионов 535 тысяч!!! Об этом я сейчас получил сведения из «Книжной Палаты», где работают лучшие библиографы страны.

Сейчас моя книжка «Муха-Цокотуха» вышла тиражом 450 тысяч экземпляров и распродана в 2—3 дня.

Л.К. Чуковской
6 декабря 1968 г. Переделкино

Теперь мелкие заметки. Где-то ты говоришь «плечей». Нужно «плеч».
На стр. 58 украинское «позавчера». Нужно: «третьего дня».

10 мая 40
Третьего дня с утра мне позвонила Анна Андреевна: просит придти.

29 сентября 40
Третьего дня вечером Коля Давиденков сказал мне, что в «Ленинградской правде», в статье о литературе, есть очень неблагосклонный отзыв об Анне Андреевне.

08.01.1937

ЗАПИСЬ БЕСЕДЫ ТОВАРИЩА СТАЛИНА С ГЕРМАНСКИМ ПИСАТЕЛЕМ ЛИОНОМ ФЕЙХТВАНГЕРОМ
<...>
СТАЛИН. Если элиминировать попытки пропаганды против политики советской власти, пропаганды фашизма и шовинизма, то писатель у нас пользуется самой широкой свободой, более широкой, чем где бы то ни было.

Критику деловую, которая вскрывает недостатки в целях их устранения — мы приветствуем. Мы, руководители, сами проводим и предоставляем самую широкую возможность любой такой критики всем писателям.

<...>
До 1933 года мало кто из писателей верил в то, что крестьянский вопрос может быть разрешен на основе колхозов. Тогда критики было больше.

Факты убеждают. Победила установка советской власти на коллективизацию, которая сомкнула крестьянство с рабочим классом.

Проблема взаимоотношений рабочего класса и крестьянства была важнейшей и доставляла наибольшую заботу революционерам во всех странах.

Она казалась неразрешимой: крестьянство реакционно, связано с частной собственностью, тащит назад, рабочий класс идет вперед. Это противоречие не раз приводило к революции. Так погибла революция во Франции в 1871 году, так погибла революция в Германии. Не было контакта между рабочим классом и крестьянством.

Мы эту проблему успешно разрешили. Естественно, что после таких побед меньше почвы для критики. Может быть, не следовало добиваться этих успехов, чтобы было больше критики? Мы думаем иначе. Беда не так велика.

( Read more... )

И тут я оглядываюсь на один случай: однажды Сталин сказал мне, ткнувши пальцем в библиотеку: «Это твой классовый враг». Я тогда посмеялся, а смотри, как получается правильно. Я эту библиотеку уничтожу, если уцелею. Ее сжечь надо.

Демьян Бедный
Москва, Кремль
3 сентября 1932 г.

Дорогой Иосиф Виссарионович!

Моя личная жизнь, загаженная эгоистичным, жадным, злым, лживым, коварным и мстительным мещанством, была гнусна. Я сделал болезненную, запоздалую попытку вырваться из грязных лап такой жизни. Это — мое личное. Пусть оно будет вынесено за стены Кремля — личное. Я умоляю ЦК, умоляю Вас: не смешивайте меня с личным, размежуйте меня с личным, отделите меня от него, сохраните меня, как испытанную и не отработанную еще рабочую силу. Мне через семь месяцев — 50 лет. Насколько меня — при надорванном здоровье — еще хватит, я бы хотел еще поработать, поработать крепко, чтобы достойно завершить свою революционную службу.

Я прошу об одном: не разрушать того изумительного аппарата, какой мною за мой почти четвертьвековый писательский век создан. Мой рабочий кабинет и моя библиотека представляют нечто в своем роде единственное. Это сложная писательская ротационка. Книги — не только моя слабость, но и сила. Это — неотделимая и существеннейшая часть моего писательского организма, мой творческий — специально налаженный — инвентарь. Без моего «аппарата» я не могу жить, не могу работать. Вам надо посмотреть на этот стройный, упорядоченный, крепкий и грандиозный аппарат, чтобы убедиться: сорвать его с места, не разломав его, не погубив его, нельзя. Это — симфония книжная, слагавшаяся в Кремле 15 лет. Это — продолжение моего мозга. Разрушение этого аппарата опустошит меня, разобьет, парализует. Я — не научный работник, могущий во время работы бегать по библиотекам за справками. Я — поэт. И мой инструмент, каким я его создал, должен быть во время работы под руками. Я и он — одно.

Я прошу сохранить меня в писательски-организованном виде в чистом виде, как Д. Бедного только. Я прошу сохранить в Кремле мой творческий «бест» (От персидского «best» — «место, дающее убежище всякому преследуемому властью» — прим. сост.), оставив мне из покидаемой квартиры ровно столько помещения, сколько займут книги и кабинет. Личное будет за пределами этого беста. Здесь будут только — письменный стол и книги, письменный стол и книги, и ничего больше. Здесь я буду нести свою службу, приходить сюда для спокойной, ничем не замутненной работы, живя лично вне Кремля.

Я прошу не о личном. Я прошу о сохранении того общественно-ценного, что во мне есть и что еще партии не может не пригодиться. Удаленный из Кремля, вырванный с корнем из того места, которое связано живыми нитями со всем Союзом, я усохну, погибну. Мне горько и страшно не только говорить об этом, но подумать только. Сказать это, однако, я должен хотя бы уже для того, чтобы после нельзя было меня же упрекнуть: — зачем не сказал?

Самый искренний привет
ДЕМЬЯН БЕДНЫЙ

Я опираюсь на статью в «Правде» в одном отношении. Я сейчас совершенно разбит, и, как говорится, с меня взятки гладки. Но все-таки основное, почему я ссылаюсь на «Правду», — это то, что я не хочу заканчивать свою работу под выкрики, что я обманул партию. Как же я обманул, когда я сам прямо говорил: есть какая-нибудь тенденция? Но кто может проводить тенденцию? Враг или дурак. Но я же не могу сказать, что я враг. Откуда же я возьму, что я — враг? Враг не так бы действовал. Враг не выступал бы прямо и не говорил о своих действиях, он бы тоненько это дело проводил. А я ведь сидел в Советах и работал совершенно открыто. Как дурак? Да, но как же я все-таки писал так много хороших вещей? И временами я как-будто не дурак. И вот тут мне в голову приходит эта чересполосица. На это и Союз Писателей поставлен, чтобы за этой чересполосицей следить. Ведь у писателя логика — одно, интуиция — другое, и получается... Я все раздумывал, как это могло случиться? Почему я дурак? Где я дурак? Сейчас я не могу совсем смотреть на книги. Вот эти фигуры богатырей стоят: завтра я их продам за три копейки. Ведь подумать только: быть в таком глупом положении. Оправдываться? Да что я буду оправдываться, когда насквозь получилась чепуха. Удивляюсь, как я это написал, удивляюсь, как Керженцев не заметил, как другие инстанции не заметили.

СТАВСКИЙ. Почему к нам не пошел в Союз?

Д. БЕДНЫЙ. Да ведь давнее дело. Полтора года назад было написано. Да ведь и стыдно было, ведь это же фарс. Ведь я помогал вытащить партитурный текст. Ведь я пострадал из-за специфики самой работы. Если бы я писал пьесу, трагедию, хронику, а то фарс, да ведь это вообще хреновина. Это мне вообще не казалось серьезным делом.

Ну, знаешь, переживать это трудно, так трудно, что даже я не знаю. Просто не знаю. Вот почему я просил, чтобы ты ко мне приехал. Сам я просто не могу вообще выходить. Не могу действовать, просто парализован. Чудовищные мысли в голове бродят. Все-таки за спиной 20 лет работы. Позорить свою работу — это значит позорить всю свою жизнь. Как я себе не говорил, что это — фарс, что другие видели, а все-таки... А кто показал первый? Молотов. Вот кто протер глаза и тому же Керженцеву. А раньше Керженцев не видел. Он теперь видит хорошо, но я теперь лучше Керженцева вижу. Я десять ошибок вижу лучше Керженцева. Как повернешь, хоть глаз не поднимай.

Для меня вопрос такой: если я так оскандалился, то хотя бы спасти ту мою честь революционера. Я имел уже однажды случай, потрясения с «Слезай с печки». Я тоже тяжело переживал этот случай. Я говорил: где был редактор? Почему меня пропустили? Я смотрел на это, как на агитку, и на «Богатырей» я смотрел, как на агитку. Я тоже очень тяжело переживал «Слезай с печки». Но потом я собой овладел, потому что ко мне была проявлена максимальная ласковость. Но это были моральные страдания. А в остальном отношении я был обласкан. И все-таки, мне было трудно, трудно, трудно. И обидно то, что эта самая гадюка вылезла в тот самый момент, когда я как будто вспорхнул. У меня сейчас нет никаких оснований ожидать беспредельных ласк. Я вообще как-то скис, и ничего не понимаю. У меня первая мысль, чтобы не свалиться, не сорваться. Хочется жить, просто из любопытства. Хочется смотреть дальше, как это завершится. Но жить без работы и смотреть, как работают другие — невозможно. На книги я смотрю с отвращением. Сказать, что я не оправлюсь, не могу, потому что один раз я уже нашел в себе силу оправиться. Я сейчас сильно психически подавлен, ничего не понимаю, но, тем не менее, интерес к жизни у меня настолько велик, что я говорю тебе: что хотя я и опозорил свое перо, но у меня есть руки. Я знаю только библиотечное дело, меня можно было бы использовать в какой-нибудь Книжной палате, от другой работы я отвык, просто профессия была литературная. Но главнее, что я хочу, чтобы не думали, что я обманом протаскивал тенденцию. Ужасно мне интересно из-за разбойников, из-за князя Владимира так влопаться. Это просто мое несчастье и больше ничего, а обмана не было. Глупость была. Я тебе пытался рассказать, как это было, как это все произошло.

СТАВСКИЙ. Мне один вопрос неясен. Вот «Слезай с печки», ведь это же урок. Неужели, когда ты писал «Богатыри», тебе не пришло в голову «Слезай с печки»?

БЕДНЫЙ. Как же, все время об этом думал.
<...>
Пусть меня называют дураком, пусть смеются, пусть что хотят делают, но пусть говорят обо мне без той тенденции, что я хотел обмануть. Я буду таскать в кармане «Правду» и говорить: вот, никого я не обманул. Ты знаешь, когда Молотов пришел и посмотрел пьесу и вскипел, только тут я понял: «Мать честная! А мы-то прикрашивали разбойников».

Верно: Секретарь Культпросветотдела ЦК ВКП(б) Сперанская

17.XI.36 г.

19.07.1937
Товарищам СТАЛИНУ
МОЛОТОВУ
ЕЖОВУ

Сегодня в редакцию «Правды» явился Демьян Бедный и принес мне поэму под названием «Борись или умирай». Под заголовком поэмы подпись: «Конрад Роткемпфер. Перевод с немецкого». В конце — перевел Демьян Бедный. В этой поэме ряд мест производит странное впечатление (эти места в прилагаемом экземпляре обведены красным карандашом). Ocoбеннo странными кажутся строки: «фашистский рай. Какая тема! Я прохожу среди фашистского эдема, где радость, солнце и цветы...», а также строки: «Кому же верить? Словечко брякнешь невпопад, тебе на хвост насыплют соли». И совсем странны строки заключительной части: «Родина моя, ты у распутья, Твое величие превращено в лоскутья».

Когда я указал Демьяну Бедному на эти и некоторые другие места поэмы — он охотно согласился их вычеркнуть. Он предлагал даже напечатать ее без его подписи — просто как перевод с немецкого. К концу разговора выяснилось, что никакой поэмы Конрада Роткемпфера не существует и самое имя этого якобы автора выдумано. Поэма написана Демьяном Бедным. Как он объяснил, — это своеобразный литературный прием.

Экземпляр этой поэмы прилагаю. Прошу указания.

Л. МЕХЛИС

Тов. Мехлис!

На Ваш запрос о басне Демьяна «Борись или умирай» отвечаю письмом на имя Демьяна, которое можете ему зачитать.

Новоявленному Данте, т.е. Конраду, то бишь... Демьяну Бедному.

Басня или поэма «Борись или умирай», по-моему, художественно-посредственная штука. Как критика фашизма, она бледна и неоригинальна. Как критика советского строя (не шутите!), она глупа, хотя и прозрачна.

Так как у нас (у советских людей) литературного хлама и так не мало, то едва ли стоит умножать залежи такого рода литературы еще одной басней, так сказать...

Я, конечно, понимаю, что я обязан извиниться пред Демьяном-Данте за вынужденную откровенность.

С почтением
И. СТАЛИН

20-7-37 г.

20.10.1937

ЦК ВКП(б) — товарищу Сталину

Совнарком Союза ССР — товарищу Молотову

Демьян Бедный прислал в «Правду» стихотворение, копию которого Вам посылаю. Странное впечатление производит в стихотворении «увязка» выборов в Верховный Совет с образом покойного С.М. Кирова. Совершенно непонятен заголовок. Стихотворению, в котором идет речь о злодейском убийстве С.М. Кирова, почему-то дан заголовок «Неумирающий подвиг».

Думаю, что печатать в «Правде» это стихотворение не следует.

Л. МЕХЛИС

У книжки два порока, разъедающие ее от первой до последней страницы: первый — небрежность автора, вызвавшая громадное количество ошибок и извращений, и второй, — недопустимый, безобразный сусальный тон.

Отдельные главки посвящены Московскому Электрозаводу, Иваново-Вознесенской фабрике «Зарядье», заводу «Красный Богатырь» и другим предприятиям. Везде брошюра получила самую резкую, отрицательную оценку. Конференция фабричных библиотекарей в Иваново-Вознесенске приняла следующее решение:

«Эта книга не соответствует действительности и как халтурное произведение должна быть изъята из продажи по Иваново-Вознесенскому району».

На Электрозаводе по предложению производственной комиссии брошюра снята с витрины заводской библиотеки, изъята из парткабинета и вычеркнута из рекомендательных списков.

Нет возможности в газетной рецензии перечислить хотя бы десятую часть всех ошибок Микулиной. Отметим некоторые из них. О «Зарядье» она пишет: «Это — комбинат. Здесь и прядильная, и ткацкая, и красильная». Прядильная появилась на «Зарядье» лишь по мановению авторской руки: не было и нет прядильной на «Зарядье». Микулина сообщает: «Электрозавод вырабатывает электрические лампочки... Тот отдел, который сделает лампочек больше, чем намечено программой, получает премию». Здесь — наоборот. Как раз электрозавод представляет собой комбинат. Там существует электроламповый, трансформаторный, аппаратный и другие отделы. Соревнование между ними заключается, конечно, не в том, кто «сделает больше лампочек».

Микулина о «Красном богатыре» пишет: «Каждый конвейер выпускает в день тысячу пар галош», — а конвейер выпускал тогда 1.600 пар. Заведующим галошной мастерской Микулина называет тов. Иванова вместо т. Личмана. Микулина объясняет: «Трансформатор — машина для измерения электрических токов», а трансформатор, как известно, служит для изменения напряжения. И т.д. и т.д. — бесконечная цепь ошибок.

Они свидетельствуют, что автор не знает того, о чем взялся писать. Они привели к тому, что рабочие встречают брошюру издевательским смехом. И что бы потом Микулина ни писала, все это кажется читателям легковесным, как шарики из бузины: доверие к автору потеряно, его агитация обращается против того дела, которому он хочет помочь.

«Небрежность» Микулиной дошла до того, что она в свою брошюру, без всякой ссылки, вставляет целые страницы, дословно перепечатанные с газет. Например, страницы 31–32 буквально повторяют отчет о собрании из № 85 газеты «Рабочий край».

Но гораздо серьезнее всех этих ошибок исключительный по своей приторности стиль брошюры, ее невозможное сюсюканье. Библиотечные работники Иваново-Вознесенска пишут в областной комитет партии: «Протестуя против искажения фактов, против слащаво-благополучного стиля, мы, библиотечные работники, обращаем ваше внимание, что работа с такой книжкой среди Иваново-Вознесенских рабочих ни в коем случае не может служить на пользу социалистического соревнования».

Услужливый, но халтурный автор оказался опаснее врага.

Вот как фальшиво Микулина рассказывает о собрании на «Зарядье».

«— Вот что, бабочки, — окончила она, — а если нас ткацкая вызывать вздумала — так это еще неизвестно, кто кого обгонит. Пусть ткачихи нос не дерут перед нами. Я думаю, бабочки, что мы так возьмемся, так очень просто можем даже их обогнать.

А в зале что делается, прямо беда. Чуть не дерутся ткачихи с прядилками. (Как мы уже говорили, прядильщиц на «Зарядье» — нет).

— Мы вас обгоним, — кричат ткачихи.

— Нет, мы, — не уступают прядилки.

— Ну, а когда так, — заявил Григорьев, раклист печатного отдела ситцевой фабрики, — то мы тоже будем соревноваться и для начала наша печатная машина вызывает брызгалки и ширилки.

Председатель фабричного комитета даже подпрыгнул на стуле» (стр. 46).

Или вот:

«В воскресенье собрались ткачихи фабрику мыть. Первый раз узнали стены, что такое мочалка и мыло. (Это тоже не соответствует действительности.) Вымыли двери, полы, станки хорошенько обтерли. Обтирали станки этак бережно да любезно, словно дитя родное.

А Марья, ткачиха, так прямо в голос:

— Ах, станочек, ты мой родименький, кормилец батюшка» (стр. 41).

Но, описывая ход соревнования на «Зарядье», Микулина совершает также две политических ошибки. Вот как изображает она работу фабрики до соревнования:

«Жили до сих пор на фабрике тихо, спокойно. Отработали 8 часов, и ладно. Все работницы работали на двух-трех станках. Заправят нитку — пустят мотор и сядут, сложа руки на животе. А кто помоложе — газетку почитывает» (стр. 40).

Работницы «Зарядья» буквально негодовали, читая такое возмутительно лживое описание работы на фабрике, где уже давно проведено уплотнение. После соревнования, по словам Микулиной, картина резко изменилась. Почему? Она объясняет:

«До соревнования ткачихи, случалось, и не особенно интересовались тем, стоит станок или нет. На “Зарядье” получали они поденно, а как поставили на сдельную выручку, тут им каждая минута дорога» (стр. 43).

Очевидно, автор брошюры совершенно не понимает, что означает это объяснение. Выходит вовсе, что не соревнование, а сдельщина создала трудовой подъем на предприятии. Это утверждение либо глупость, либо какое-то непонятное искажение действительной обстановки.

А вот как Микулина изображает организацию бригад на «Красном богатыре»:

«Комсомолки — те сразу отделились. Заняли себе отдельный стол.

Ну, старухи, которые по 10–15 лет работают, тоже выделились.

И так это подобрались бабочки, словно солдаты перед боем» (стр. 21).

О «Богатыре» Микулина пишет: «Работницы все 8 часов своей смены сидят в помещении, окутанном едким паром. За годы работы на заводе работницы пропитываются бензином и скипидаром. Недавно в заводских детских яслях брали на исследование молоко матерей. И нашли в нем бензин. От вредных условий, работницы на заводе все малокровные, бледные, раздраженные» (стр. 17).

Это — прямая клевета. На «Богатыре» во вредных цехах введен сокращенный рабочий день, за последние годы осуществлен целый ряд мероприятий в области охраны труда, и работницы находятся там не в худших условиях, чем на других предприятиях. Что же касается бензина в молоке матерей, то мы сами не беремся судить об этом сообщении с научно-медицинской точки зрения. Но запрошенные нами врачи говорят, что это совершенно невозможно.

В заключение приведем еще одну сценку — на Электрозаводе:

«В перерыве рабочие шли в кабинет директора, вставали плотной стеной вокруг стола и настойчиво требовали ответа.

— Ты что это, в газете написал о 15 процентах экономии. Ты нам русским языком скажи — сколько это будет?» (стр. 13).

Достаточно побыть на любом советском предприятии один час, чтобы убедиться в пошлости этой надуманной сценки. Квалифицированные рабочие Электрозавода, не знающие что такое 15 процентов экономии. Плотная стена вокруг директорского стола. Недостает только кулаков, стучащих об этот самый стол.

Это — пища для обывателей, сборник анекдотов, все что угодно, только не брошюра для рабочих о социалистическом соревновании.

Член общезаводской производственной комиссии Электрозавода т. Мартынов так охарактеризовал брошюру Микулиной:

— Книжка вредная. Лживая книжка. Нам приходится все время преодолевать сопротивление отдельных рабочих, каждый шаг вперед достигается ценой большого трудового напряжения передовой массы рабочих, а у Микулиной выходит, что у нас сыр в масле катается...

Эта меткая оценка лучше всего определяет труд Е. Микулиной. Жаль только, что из-за этой брошюры, с которой отказываются работать библиотекари фабрик и заводов, пропадает прекрасная статья т. Сталина, по явному недоразумению помещенная в одной обложке с столь постыдной брошюрой.

Тов. Кон!

Заметку т. Руссовой о брошюре т. Микулиной («Соревнование масс») получил. Мои замечания на этот счет:

1) Рецензия т. Руссовой производит впечатление слишком односторонней и пристрастной заметки. Я допускаю, что прядилки Бардиной нет в природе и в Зарядье нет прядильной. Допускаю также, что Зарядьевская фабрика «убирается еженедельно». Можно признать, что т. Микулина, может быть, будучи введена в заблуждение кем-либо из рассказчиков, допустила ряд грубых неточностей, и это, конечно, нехорошо и непростительно. Но разве в этом дело? Разве ценность брошюры определяется отдельными частностями, а не ее общим направлением? Знаменитый писатель нашего времени тов. Шолохов допустил в своем «Тихом Доне» ряд грубейших ошибок и прямо неверных сведений насчет Сырцова, Подтёлкова, Кривошлыкова и др., но разве из этого следует, что «Тихий Дон» — никуда не годная вещь, заслуживающая изъятия из продажи?

В чем состоит достоинство брошюры т. Микулиной? В том, что она популяризирует идею соревнования и заражает читателя духом соревнования. В этом суть, а не в отдельных частных ошибках.

2) Возможно, что в связи с моим предисловием к брошюре т. Микулиной критики ждали от этой брошюры слишком многого и чего-то необыкновенного и теперь, разочаровавшись в своих ожиданиях, решили наказать за это автора брошюры. Но это неправильно и несправедливо. Брошюра т. Микулиной, конечно, не является научным произведением. Брошюра т. Микулиной есть рассказ о делах соревнования масс, о практике соревнования. И только. Не вина т. Микулиной, если мое предисловие создало слишком преувеличенное мнение об ее, по сути дела очень скромной, брошюрке. Нельзя за это наказывать автора брошюры, а также читателей брошюры, изъятием брошюры из продажи. Изымать из продажи можно лишь произведения не советского направления, произведения антипартийные, антипролетарские. Ничего антипартийного и несоветского в брошюре т. Микулиной нет.

3) Т. Руссова особенно возмущена тем, что т. Микулина «ввела в заблуждение тов. Сталина». Нельзя не ценить заботу о тов. Сталине, проявленную в данном случае т. Руссовой. Но она, эта забота, мне кажется, не вызывается необходимостью.

Во-первых, не так-то легко «вводить в заблуждение тов. Сталина».

Во-вторых, я нисколько не каюсь в том, что предпослал предисловие к незначительной брошюре неизвестного в литературном мире человека, ибо я думаю, что брошюра т. Микулиной, несмотря на ее отдельные и, может быть, грубые ошибки, принесет рабочим массам большую пользу.

В-третьих, я решительно против того, чтобы давать предисловия только к брошюрам и книгам литературных «вельмож», литературных «имен», «корифеев» и т.п. Я думаю, что нам пора отрешиться от этой барской привычки выдвигать и без того выдвинутых литературных «вельмож», от «величия» которых стоном стонут наши молодые, никому не известные и всеми забытые литературные силы.

У нас имеются сотни и тысячи молодых способных людей, которые всеми силами стараются пробиться снизу вверх, для того, чтобы внести свою лепту в общую сокровищницу нашего строительства. Но их попытки часто остаются тщетными, так как их сплошь и рядом заглушают самомнение литературных «имен», бюрократизм и бездушие некоторых наших организаций, наконец, зависть (которая еще не перешла в соревнование) сверстников и сверстниц. Одна из наших задач состоит в том, чтобы пробить эту глухую стену и дать выход молодым силам, имя которым легион. Мое предисловие к незначительной брошюре неизвестного в литературном мире автора является попыткой сделать шаг в сторону разрешения этой задачи. Я и впредь буду давать предисловия только к простым и некричащим брошюрам простых и неизвестных авторов из молодых сил. Возможно, что кой-кому из чинопочитателей не понравится подобная манера. Но какое мне до этого дело? Я вообще не любитель чинопочитателей...

4) Я думаю, что следовало бы товарищам иваново-вознесенцам призвать т. Микулину в Иваново-Вознесенск и «надрать ей уши» за те ошибки, которые она допустила. Я отнюдь не против того, чтобы пробрали хорошенько в прессе т. Микулину за ее ошибки. Но я решительно против того, чтобы толкнуть ко дну и поставить крест над этой безусловно способной писательницей.

Что касается изъятия брошюры т. Микулиной из продажи, то эту дикую мысль следовало бы, по-моему, оставить «без последствий».

С комм. приветом

И. СТАЛИН

Когда же «Rain» кончился, я для того же преодоления уныний — пошел в суд на дело Батурлова (Карточная Госмонополия). Дело самое обыкновенное: компания современной молодежи встала во главе Карточной фабрики. Все это бывшие военные, лжекоммунисты, люди, очень хорошо наученные тому, что все дело в соблюдении форм, в вывеске, в фасаде — за которым можно скрыть что угодно. Чаще всего за фасадом комфраз скрывается «обогащайтесь». Они и обогащались — обкрадывали казну, как умели. Они были в этом деле талантливее, чем другие, только и всего. Не чувствуется никакой разницы между их психологией и психологией всех окружающих. Страна, где все еще верят бумажкам, а не людям, где под прикрытием высоких лозунгов нередко таится весьма невысокая, «мелкобуржуазная» практика, — вся полна такими, как они.

Во всем этом деле меня поразило одно. Оказывается, люди так страшно любят вино, женщин и вообще развлечения, что вот из-за этого скучного вздора — идут на самые жестокие судебные пытки. Ничего другого, кроме женщин, вина, ресторанов и прочей тоски, эти бедные растратчики не добыли. Но ведь женщин можно достать и бесплатно, — особенно таким молодым и смазливым, — а вино? — да неужели пойти в Эрмитаж это не большее счастье? Неужели никто им ни разу не сказал, что, напр., читать Фета — это слаще всякого вина? Недавно у меня был Добычин, и я стал читать Фета, одно стихотворение за другим, и все не мог остановиться, выбирал свои любимые и испытывал такое блаженство, что, казалось, сердце не выдержит, — и не мог представить себе, что есть где-то люди, для которых это мертво и ненужно. Оказывается, мы только в юбилейных статьях говорим, что поэзия Фета — это «одно из высших достижений русской лирики», а что эта лирика — есть счастье, которое может доверху наполнить всего человека, этого почти никто не знает: не знал и Батурлов, не знал и Ив. Не знают также ни Энтин, ни судья, ни прокурор. Русский растратчик знает, что чуть у него казенные деньги, значит, нужно сию же минуту мчаться в поганый кабак, наливаться до рвоты вином, целовать накрашенных полуграмотных дур, — и, насладившись таким убогим и бездарным «счастьем», попадаться в лапы скучнейших следователей, судей, прокуроров. О, какая скука, какая безвыходность! И всего замечательнее, что все нерастратчики, сидящие на скамьях для публики, тоже мечтают именно о таком «счастье». Каждому здешнему гражданину мерещится — как предел наслаждения — Эмма, коньяк, бессонная ночь в кабаке. Иных наслаждений он и представить себе не может. Дай ему деньги, он сейчас же побежал бы за этими благами.

Этот вор, в виде сказочного героя, отнюдь не скрывает своего воровского призвания, но откровенно объявляет, что он обучен одному искусству: «Воровству-крадовству да пьянству-блядовству». Иными словами, он ходит по кабакам и по девкам, развратничает, прожигает жизнь. И вот сказочный вор, что-нибудь украв, на вопрос — куда он дел деньги, подчас отвечает: «Одну половину денег пропил, а другую половину денег с девками прогулял». И в этом состоит весь смысл жизни сказочного вора, и никаких других, высших целей он перед собою не видит. Все деньги он пропивает и проматывает.

После того, как Иван Шевцов в одном из своих романов устами героя заявил — стихи в журнале «Юность» разбивают шестиконечными звездочками, и патетически воскликнул: «Каждому светят свои звезды!» — на редакцию молодежного издания обрушились гонения. Одна за одной приходили проверочные комиссии. Разбивку велели делать «пятиконечными», патриотическими. Шестиконечные, «сионистские», на типографском языке называвшиеся «снежинками», отменили.

Твой Ленин <«Ленин в Цюрихе»> не только мной был воспринят как талантливый автопортрет; в его отношении к работе, к себе, к женщинам, к дружбам отчетливо проступаешь ты. Это, пожалуй, самый удачный из твоих автопортретов, он и художественно куда значительнее Нержина, Костоглотова и самовлюбленного «бодливого Теленка».

Сейчас я думаю: не существенно, какая именно идеология владеет автором. Между социалистическим, антисоциалистическим или национал-социалистическим реализмами разницы нет. Вот уже и сейчас, два-три десятилетия спустя, явственно, что книги Кочетова и генерала Краснова стоят на одной полке.

Непомерное усиление идеологической сосредоточенности автора может стать и разрушительным, когда художник превращается в пропагандиста, в иллюстратора. По этому пути двинулся ты от «Ивана Денисовича» и «Кречетовки» к многотомным сплавам из думских протоколов, царских дневников, штабных сводок и политической риторики. В твоих «Узлах» история пишется точно по Покровскому, как «политика, опрокинутая в прошлое», и в ней теряются, тонут страницы все еще художественной прозы. Ты повторяешь развитие Шолохова от «Тихого Дона» к «Поднятой целине», Федина, Леонова, Фадеева. Этих талантливых писателей обрек на печальные неудачи их идеологический peaлизм, определявшийся искренней преданностью внехудожественным идеологическим сверхзадачам.

И совсем напротив, в творчестве Ахматовой и Пастернака поэтическое, художественное начало в конечном счете всегда преодолевало любую идеологию. Платонов, страстно веривший в правду советской революции, и Булгаков, никогда ни на миг ее не признававший, остаются замечательными художниками потому, что каждый творил независимо от своих же политических взглядов.

Важнее всех выяснений было для нас помогать тебе. Так было после обыска у Теуша (ведь главной причиной того, что я ввязался в дело Синявского-Даниэля, была именно тревога за тебя). Так было, когда стали появляться «лжесолженицыны», и когда лекторы ЦК доверительно рассказывали то о «власовце», то о «Солженицере», и в страшный день 15 октября 1970 года, и во все последующие трудные для тебя месяцы и годы опасностей, угроз, болезней.

Весной 1975 года мы прочитали «Бодался теленок с дубом». И там уже обстоятельно, словно бы строго исторично, ты писал заведомую неправду. То, что и как ты там написал, включая стыдливую оговорку, будто тебе «это не в тот год было рассказано», не соответствовало действительности. И тогда я понял, что А<ся> Б<ерзер> сама никогда не придумала бы историю о случайном нахождении рукописи. Это сочинил именно ты.

Но эта твоя «малая неправда» была лишь одной из многих. Не доверяя своим современным и будущим биографам, ты решил сам сотворить свой миф, по-своему написать свое житие. И тебе мешали свидетели. Именно поэтому ты по-ленински отталкивал всех бывших друзей. Именно поэтому так опасался мемуаров Натальи Алексеевны <Решетовской>. Вот и я мешаю тебе.

И по сути так же поступал я, когда зная или постепенно узнавая «малые правды» о тебе, во имя великой общей правды об империи ГУЛАГ, которую ты заставил услышать во всем мире, я еще долго доказывал всем, что мол нет, он не мракобес, он безупречно честен и правдив. Ведь все мы в десятки тысяч голосов объявили тебя «совестью России». И я уверял, что ты никак не шовинист, не антисемит, что недобрые замечания о грузинах, армянах, «ошметках орды», латышах, мадьярах — это случайные оговорки.

«Послесвечение» твоей заслуженной доброй славы действовало еще и после твоей высылки. Однако, после «Глыб» ты стал обыкновенным черносотенцем, хотя и с необыкновенными претензиями.

Ты постоянно жалуешься на непонимание, на преследования. Но сам зло и спесиво напускаешься на Шрагина, на Тарковского, на Эткинда, на Синявского, на всех плюралистов. И во всех твоих окриках нет ни доказательств, ни серьезных возражений — где уж там говорить о терпимости к инакомыслию, — а только брань и прокурорские обвинения в ненависти к России.

Любое несогласие или, упаси боже, критическое замечание ты воспринимаешь как святотатство, как посягательство на абсолютную истину, которой владеешь ты и, разумеется, как оскорбление России, которую только ты достойно представляешь, только ты любишь. Твою статью о фильме Тарковского могли бы с самыми незначительными словесными изменениями опубликовать «Советская Россия» и «Молодая гвардия». И суть, и тон, и стиль публицистики В. Кожинова, Д. Жукова и др. и твоей родственно близки — «тех же щей чуть погуще влей».

Ты и твои единомышленники утверждаете, что исповедуете религию добра, любви, смирения и справедливости. Однако в том, что ты пишешь в последние годы, преобладают ненависть, высокомерие и несправедливость. Ты ненавидишь всех, мыслящих не по-твоему, живых и мертвых (будь то Радищев, будь то Милюков или Бердяев). Ты постоянно говоришь и пишешь о своей любви к России и честишь «русофобами» всех, кто не по-твоему рассуждает о русской истории.

Но неужели ты не чувствуешь, какое глубочайшее презрение к русскому народу и к русской интеллигенции заключено в той черносотенной сказке о жидомасонском завоевании России силами мадьярских, латышских и др. «инородческих» штыков? Именно эта сказка теперь стала основой твоего «метафизического» национализма, осью твоего «Красного колеса». Увы, гнилая ось!

ВОПРОС: Как реагировали комсомольские и общественные организации университета на это неправильное поведение и такое уродливое явление в жизни студентов Ленгосуниверситета?

ОТВЕТ: На частые употребления спиртных напитков студентами никто никакого внимания не обращал и не обращает и вообще никакой воспитательной работы среди студентов не ведется. Об этом я хочу рассказать подробнее.

После окончания средней школы я решил поступить в Ленинградский государственный университет имени А. А. Жданова, который в моем воображении был «храмом науки», где я мог бы получить достаточные знания, навыки, чтобы быть хорошим журналистом, поскольку стать журналистом была моя мечта. Я считал, что в таком учебном заведении жизнь бьет ключом, казалось, что жизнь в университете кипучая, люди становятся членами хорошего, большого коллектива.

Должен заметить, что не только я один так думал, аналогично думали и другие юноши и девушки, поступающие в университет имени А. А. Жданова.

Поступив в университет, я и другие студенты ждали чего-то нового: хороших бесед, встреч, интересной общественной работы, однако с первых же дней учебы в университете мои мечты, мои надежды, да и не только мои, но и других лиц стали рушиться.

ВОПРОС: Почему?

ОТВЕТ: Никакого хорошего, дружного коллектива создать не удалось, поскольку «коренные», если так можно выразиться, ленинградцы, поступившие в университет, смотрели на нас свысока, считая себя гениальными людьми, а нас, приехавших с периферии, — ничтожеством. Не было помощи в этом вопросе и со стороны общественных организаций университета, а также и комсомольской организации. Эта нездоровая обстановка дала, безусловно, отрицательный толчок.

ВОПРОС: Продолжайте свои показания.

ОТВЕТ: Мы, первокурсники, ждали от преподавательского состава интересных бесед, лекций, дискуссий, однако ничего этого не было, и наши надежды разлетались, рассеивались, как дым. Преподавательский состав университета с молодыми студентами не работал, ограничиваясь лишь чтением лекций, причем эти лекции не всегда удовлетворяли студентов своим качеством. После лекции преподаватель уходил, и студенты не видели его до следующей лекции. Жизнью и бытом студентов никто не интересовался и не интересуется, отсюда частые происшествия, частые пьянки. Студенты предоставлены сами себе. Часть преподавателей даже не знает как следует студентов, студенты же — преподавателей. За пять лет учебы на филологическом факультете в университете я ни разу не видел декана факультета и не знаю, кто им является, да и не только я, а и большая часть студентов нашего факультета.

Но больше всего было обидно и больно, что комсомольская организация факультета и всего университета в целом всю работу среди комсомольцев, молодежи свела на нет, ограничиваясь лишь сбором членских взносов с комсомольцев. Комсомольские собрания были неинтересными, как правило, неподготовленными, молодежь не зажигали, и поэтому постепенно каждый замыкался в себе, общественной, комсомольской жизни не было и нет. Жизнь становилась безмерно скучной. Взять хотя бы такой пример: у нас в группе избрали комсорга, профгруппорга и старосту группы, которым не объяснили, не подсказали, как надо работать. В результате этого работа среди комсомольцев свелась к одному сбору членских взносов, а староста группы отмечал посещаемость студентами лекций. Правда, для проформы составлялись планы работы, но они никогда не выполнялись, хотя в бюро ВЛКСМ факультета регулярно посылались копии этих планов, а там, очевидно, их подшивали в дела, так как никто из членов бюро не интересовался, как же выполняются намеченные планы.

Студенты стихийно ходили в театры, кино, музеи. Что и говорить, секретаря комсомольской организации университета я совершенно не знаю и ничего о нем не слышал, ни разу его не видел, секретаря партийной организации я также не знаю. Не только я их не знаю, не знают их и другие студенты, хотя догадываются, что они должны существовать.

Отсутствие идеологической работы среди студентов привело к тому, что лекции по социально-политическим дисциплинам посещаются очень плохо, кстати сказать, лекции очень скучные. Я давно интересуюсь вопросами политики, и мне казалось дикостью, когда я узнавал, что студенты университета, в частности филологического факультета, большинство из них, не читают газет.

На семинарских занятиях по политэкономии и основам марксизма-ленинизма говорят такие вещи, что становится прямо неудобно за них. Большинство студентов не знает элементарных вещей. Как правило, постановлений партии и правительства не знают. Готовясь к занятиям, конспектируют ту или иную работу, а в суть дела не вникают, поэтому и отвечают на семинаре строго по конспекту. Стоит преподавателю задать вопрос, чтобы студент высказываемые положения связал с настоящей действительностью, как отвечающий замолкает и ничего путного сказать не может. Мне казалось просто чудовищным, когда на семинарских занятиях по политэкономии разбирали вопрос о социалистической системе сельского хозяйства и одной студентке (фамилию не помню) был задан вопрос, о чем говорилось в последнем постановлении Пленума ЦК КПСС, то эта студентка ответила: «Я не помню, но на нем говорилось о внедрении в сельское хозяйство какой-то культуры». После долгого раздумья она заявила: «Кажется, кукурузы».

Незнание элементарных вещей студентами меня удивляло и удивляет, тем более что о решениях Пленума ЦК КПСС и о внедрении кукурузы в сельское хозяйство писалось в это время на страницах нашей печати.

Абсолютное большинство студентов не может связать те или иные положения марксистско-ленинской науки с фактами коммунистического движения на современном этапе. Я не ошибусь, если скажу, что стоит спросить студента, пожалуй, любого, за единичным исключением, с филологического факультета (отделение русского языка и литературы) — какой строй, скажем, в Албании, и он не ответит на этот вопрос ничего путного. Его же можно убедить, что, например, во Франции народная демократия.

Один раз в неделю в нашей учебной группе должны проводиться политинформации. Так это важное мероприятие свели к простой читке газет. И, естественно, студенты сидят и ничего не слушают.

Я приведу еще один пример, который подтверждает, что студенты филологического факультета не интересуются международными событиями. После установления дипломатических и политических отношений с Югославией студент филологического факультета, правда, не из нашей группы, и поэтому его фамилию я не знаю, на семинарском занятии по основам марксизма-ленинизма заявил, что в Югославии фашистский строй и там действует банда Тито. Он это прочитал в старом учебнике и сделал такое заявление на семинарском занятии. Это, конечно, случай из ряда вон выходящий: но в основном уровень политических знаний у студентов крайне низок. Это я утверждаю с полной ответственностью.

Ослабление идеологической работы в университете привело к тому, что студенты, если их так можно назвать, поскольку они являются сомнительными личностями, использовали открытый «дискуссионный клуб» для обсуждения положения в советской литературе для антисоветских выступлений. Они с трибуны начали восхвалять Троцкого, Бухарина, Зиновьева, требовать издания их сочинений.

Характерно, что «дискуссионный клуб» был создан по инициативе партбюро и на его заседаниях присутствовали члены партбюро, однако выступлениям, которые носили ярко выраженный антисоветский характер, эти члены партбюро должного отпора не дали. Плохо было и то, что выступавших с такими речами разбирали не на общем собрании, чтобы показать всю вредность их выступления, а сделали это как-то тайком, чтобы никто из студентов не знал существа дела, поэтому по университету среди студентов пошли разные слухи, а студенты существа дела так и не узнали. А эти люди окружены каким-то «ореолом славы», якобы пострадавшие «за правду».

Всего я, конечно, припомнить не могу, это только часть недостатков в воспитании студентов Ленинградского госуниверситета, а их намного больше.

Допрос окончен в 11 часов.

Протокол допроса лично прочитан, ответы с моих слов записаны правильно. <подпись>
ДОПРОСИЛИ: НАЧАЛЬНИК УПРАВЛЕНИЯ КГБ при СМ СССР по Ленинградской области
генерал-майор <...>
СЛЕДОВАТЕЛЬ СЛЕДОТДЕЛА УКГБ при СМ СССР по Ленинградской области
ст. лейтенант <...>
Стенографировала
машинистка Секретариата УКГБ ЛО
<...>
[Следственное дело Красильникова М. М.Л. 47-51.]

Читаю Меньшикова: нравственно-философские очерки «Основы жизни». Ничего пошлее не видал.

Рассуждения субъекта из породы Иван Иванычей. Тухлые и тупые… Обывательская философия — тягучая, унылая канитель, которую любят разводить отцы семейства за чайным столом… Читаешь книгу — она постным маслом смердит, окно открыть хочется, воздух очистить.

Боже мой, сколько нынче расплодилось таких животных. У него в комнате канарейка цвиркает, на окошке горшки с геранью, все у него чисто, симметрично, прилично, — придет от ранней обедни — и валяй «от своего ума» философию разводить.

Сложности с изучением мещанства эпохи нэпа начинаются уже с попытки определить, кто же такой мещанин и чем он так отвратителен и опасен для нового общества Советской России. На эту проблему жалуются публицисты и активисты эпохи. «Мещанство — страшный и неуловимый враг. Трудно определить его лицо, но там, где мы улавливаем его черты, нужно бороться. Оно засасывает, оно делает человека неспособным на борьбу, на порыв… Комсомолец не смеет отдаваться целиком своему благополучию».

В Российской империи термин «мещанство» имел прежде всего значение сословия, категории городского населения, в общем эквивалентное мелкой буржуазии. «Обыватель» — синоним «мещанина». Позже к этому значению прибавились и другие; в качестве «мещанских» стали маркироваться качества, характеризуемые обычно как «мелкобуржуазные»: узость кругозора, мелочность, приземленность интересов. После событий 1917 года именно последние дополнительные значения и стали основными, поскольку структура общества радикально изменилась.

Как это часто бывает в резко идеологизированных дискурсах, из-за неопределенности термина «мещанским» маркировалось многое из того, что по разным причинам не нравится революционно настроенным носителям господствующей идеологии. Например, «мещанским» могло быть объявлено поведение женщины, которая не согласна удовлетворять половые потребности строителей коммунизма, «мещанами» могли заклеймить вполне правоверных коммунистов, которые, однако, даже во имя идей всемирной коммуны не согласны отказаться от элементарных гигиенических навыков, как то: чистка зубов или привычка мыться и носить чистую одежду.

Если сделала девушка аборт — мещанство, если не сделала и требует брака — тем более мещанство. Если парень ходит с девушками в кино и тратит деньги — мещанство. Не ходит и не тратит — мелкобуржуазный накопитель. Купил про запас швейную машинку для будущей жены — конечно, мещанство. Узнав о беременности, разорвал отношения, «по-товарищески» предложил половину денег на аборт — «мещанское хамство».

Отдельным поводом для осмеяния выступают внеидеологические поводы вступления в партию. Они гендерно диверсифицированы. Девушки стремились найти перспективного жениха: комсомолок было существенно меньше, чем комсомольцев, что повышало шансы на успех.

Члены партии и комсомола в данных условиях имели доступ к разного рода ресурсам, возможность сделать хорошую карьеру и должным образом обеспечить жену. Однако здесь возникал парадокс: зачастую коммунисты не хотели жениться на комсомолках, предпочитая «обычных» женщин. Из полемики, приложенной к сборнику Л. Д. Троцкого «Вопросы быта» в 1923 году: «коммунисты на комсомолках ни за что не хотят жениться, потому что, говорят, она будет-де бегать на собрания, никогда не сварит ему обеда, не будет стирать ему белье и т. д. Коммунисты говорят, что лучше им жениться на беспартийных, которые будут дома, будут заботиться о детях и соблюдать домашний порядок. Это мнение очень широко распространено. Коммунисты говорят, что если они женятся на коммунистках, то дети у них будут умирать и семья будет ходить драная».

Троцкий предполагал, что в результате роста материальных и культурных условий быта в ходе социалистического строительства институт брака преобразится, в отношениях супругов установится «подлинное равноправие», их свяжет исключительно «взаимное влечение». Однако даже партийные функционеры не могли не признавать: утопические мечты о свободном «крылатом Эросе» Александры Коллонтай мешают решать насущные проблемы. О каком «крылатом Эросе» может идти речь, если в стране «алиментная эпидемия» (далеко не всегда бросившие семью мужчины, главные выгодополучатели прогрессивного законодательства, хотят и могут платить хоть какие-то алименты), «нужда, нищета, низкая заработная плата», тяжелые жилищные условия учащейся молодежи, распространены туберкулез и нервные расстройства?

В журнале «Бегемот» публикуется целая «методичка», разъясняющая, на какие именно уловки и хитрости следует идти мещанину, чтобы сойти за «своего» для советской власти:
«1. Если ты беспартийный — ходи в церковь своего района. Если партийный — в церковь чужого района.
2. Не бей жену при посторонних. Помни, что ты — коммунист.
3. Подавая на улице руку упавшей гражданке — справься сначала, происходит ли она из рабоче-крестьян.
4. Нет надобности для дальних прогулок совершать экскурсии. Если у тебя красивая жена — ты и так далеко пойдешь.
5. Если твоего сына зовут Михаил — говори начальству, что он так назван в честь «нашего уважаемого вождя, тов. Калинина».
6. Боясь исключения из партии, не забудь перед заседанием КК поставить свечу святому.
7. Если в старое время околоточный, бережно обняв, отвозил тебя, пьяного, домой — намекай на собраниях, что и ты побывал в тисках полиции».
***
В ходе социалистической реконструкции общества в 1930-х окончательно исчезает — с идеологической точки зрения — сама мелкая буржуазия, носитель и распространитель «мещанских» ценностей; бывший мелкобуржуазный элемент объявлялся органично влившимся «в классы рабочих и колхозных крестьян или же в прослойку трудящейся интеллигенции». Поэтому парадоксальным образом элементы мещанства — комфортное, консервативно обустроенное жилье, традиционная семья, конвенциональные художественные и литературные вкусы — стали допустимыми и одобряемыми, например, для рабочего-ударника или представителя новой элиты. Кроме того, в этот период во взрослую жизнь вступают поколения, воспитанные советской школой в условиях принципиально перестроенного общества. Настоящий перелом в этом вопросе происходит именно со сменой поколений. Происходит унификация социального состава общества, сходят с общественной сцены нэпманы, «бывшие», старая интеллигенция. Совершается переход «от раннебольшевистских, эгалитаристских ценностей» к традиционным, что является одним из характерных признаков перехода от «Культуры Один» к «Культуре Два». В соответствии с этой концепцией следующий «заход» борьбы с «мещанством» приходится на новую волну «Культуры Один» на рубеже 1950‒1960-х с характерной романтизацией эпохи «комиссаров в пыльных шлемах» и первого послереволюционного десятилетия, новыми, апеллирующими к упрощению и отказу от «формальных излишеств» эстетическими нормами, призывами к бескорыстному и искреннему служению комплексу идей обновленного и «десталинизированного», вернувшегося к «ленинским идеалам» коммунизма.

Сложно даже поверить, что по современной собянинской Москве ходил человек, своими глазами видевший «сучьи войны» середины прошлого века.