siticen

I spent a day wandering about our quarter, saying good-bye to everyone. It was on this day that Charlie told me about the death of old Roucolle the miser, who had once lived in the quarter. Very likely Charlie was lying as usual, but it was a good story.

Roucolle died, aged seventy-four, a year or two before I went to Paris, but the people in the quarter still talked of him while I was there. He never equalled Daniel Dancer or anyone of that kind, but he was an interesting character. He went to Les Halles every morning to pick up damaged vegetables, and ate cat's meat, and wore newspaper instead of underclothes, and used the wainscoting of his room for firewood, and made himself a pair of trousers out of a sack—all this with half a million francs invested. I should like very much to have known him.

Like many misers, Roucolle came to a bad end through putting his money into a wildcat scheme. One day a Jew appeared in the quarter, an alert, business-like young chap who had a first-rate plan for smuggling cocaine into England. It is easy enough, of course, to buy cocaine in Paris, and the smuggling would be quite simple in itself, only there is always some spy who betrays the plan to the customs or the police. It is said that this is often done by the very people who sell the cocaine, because the smuggling trade is in the hands of a large combine, who do not want competition. The Jew, however, swore that there was no danger. He knew a way of getting cocaine direct from Vienna, not through the usual channels, and there would be no blackmail to pay. He had got into touch with Roucolle through a young Pole, a student at the Sorbonne, who was going to put four thousand francs into the scheme if Roucolle would put six thousand. For this they could buy ten pounds of cocaine, which would be worth a small fortune in England.

The Pole and the Jew had a tremendous struggle to get the money from between old Roucolle's claws. Six thousand francs was not much—he had more than that sewn into the mattress in his room—but it was agony for him to part with a sou. The Pole and the Jew were at him for weeks on end, explaining, bullying, coaxing, arguing, going down on their knees and imploring him to produce the money. The old man was half frantic between greed and fear. His bowels yearned at the thought of getting, perhaps, fifty thousand francs' profit, and yet he could not bring himself to risk the money. He used to sit in a comer with his head in his hands, groaning and sometimes yelling out in agony, and often he would kneel down (he was very pious) and pray for strength, but still he couldn't do it. But at last, more from exhaustion than anything else, he gave in quite suddenly; he slit open the mattress where his money was concealed and handed over six thousand francs to the Jew.

The Jew delivered the cocaine the same day, and promptly vanished. And meanwhile, as was not surprising after the fuss Roucolle had made, the affair had been noised all over the quarter. The very next morning the hotel was raided and searched by the police.

Roucolle and the Pole were in agonies. The police were downstairs, working their way up and searching every room in turn, and there was the great packet of cocaine on the table, with no place to hide it and no chance of escaping down the stairs. The Pole was for throwing the stuff out of the window, but Roucolle would not hear of it. Charlie told me that he had been present at the scene. He said that when they tried to take the packet from Roucolle he clasped it to his breast and struggled like a madman, although he was seventy-four years old. He was wild with fright, but he would go to prison rather than throw his money away.

At last, when the police were searching only one floor below, somebody had an idea. A man on Roucolle's floor had a dozen tins of face-powder which he was selling on commission; it was suggested that the cocaine could be put into the tins and passed off as face-powder. The powder was hastily thrown out of the window and the cocaine substituted, and the tins were put openly on Roucolle's table, as though there were nothing to conceal. A few minutes later the police came to search Roucolle's room. They tapped the walls and looked up the chimney and turned out the drawers and examined the floorboards, and then, just as they were about to give it up, having found nothing, the inspector noticed the tins on the table.

'TIENS,' he said, 'have a look at those tins. I hadn't noticed them. What's in them, eh?'

'Face-powder,' said the Pole as calmly as he could manage. But at the same instant Roucolle let out a loud groaning noise, from alarm, and the police became suspicious immediately. They opened one of the tins and tipped out the contents, and after smelling it, the inspector said that he believed it was cocaine. Roucolle and the Pole began swearing on the names of the saints that it was only face-powder; but it was no use, the more they protested the more suspicious the police became. The two men were arrested and led off to the police station, followed by half the quarter.

At the station, Roucolle and the Pole were interrogated by the Commissaire while a tin of the cocaine was sent away to be analysed. Charlie said that the scene Roucolle made was beyond description. He wept, prayed, made contradictory statements and denounced the Pole all at once, so loud that he could be heard half a street away. The policemen almost burst with laughing at him.

After an hour a policeman came back with the tin of cocaine and a note from the analyst. He was laughing.

'This is not cocaine, MONSIEUR,' he said.

'What, not cocaine?' said the Commissaire. 'MAIS, ALORS—what is it, then?'

'It is face-powder.'

Roucolle and the Pole were released at once, entirely exonerated but very angry. The Jew had double-crossed them. Afterwards, when the excitement was over, it turned out that he had played the same trick on two other people in the quarter.

The Pole was glad enough to escape, even though he had lost his four thousand francs, but poor old Roucolle was utterly broken down. He took to his bed at once, and all that day and half the night they could hear him thrashing about, mumbling, and sometimes yelling out at the top of his voice:

'Six thousand francs! NOM DE JESUS-CHRIST! Six thousand francs!'

Three days later he had some kind of stroke, and in a fortnight he was dead—of a broken heart, Charlie said.

И все-таки одна уникальная особенность резко отличает рынок наркотиков от любого другого рынка. Эта особенность — DSB-доход, неизменно увеличивающийся вместе с динамикой спроса (зависимости). Если при покупке малолитражного автомобиля бывает трудно предположить, что потребителю так понравится рулить, что в конце концов он ограбит банк, чтобы купить Роллс-Ройс (Rolls-Royce seeking behavior), то на рынке наркотиков подобная логика событий не только возможна, но и наиболее вероятна.

А между тем, если бы возможность «совокупного наркомана» увеличивать доход была бесконечна, он, подобно ненасытному кадавру-потребителю из фантастической повести Стругацких, втянул бы в наркопроцесс все обозримое социальное и физическое пространство и в конце концов «закуклился и остановил время».

Предел роста дохода наркомана совпадает с максимально возможным уровнем полезности, который как нигде четко определяется физическими возможностями человека. Предел и выражается физическими величинами (вес дозы, частота приема, содержание активного вещества и т.д.). Передозировка влечет за собой неизбежную и немедленную смерть. В экономическом же смысле максимальной следует считать такую полезность, превышение которой на любую малую величину приводит к уходу потребителя с рынка наркотиков (и из жизни). Максимальная полезность определяет и максимальную величину спроса.

Но если предел положен индивидуальному спросу наркомана, то есть предел и у совокупного рыночного спроса всех наркоманов.

В этой ситуации единственной переменной, на которую может влиять фирма, остается цена. Но увеличивать доход, бесконечно поднимая цену, оказывается непродуктивно, поскольку максимум DSB-дохода определяется не только физическими, но и социальными (а также и ментальными) возможностями потребителя, превышение которых может привести к «передозировке» криминального поведения, в результате чего наркоман также покидает рынок (гибнет или надолго оказывается в тюрьме). Таким образом, если рынок ориентирован только на наркозависимого потребителя, то при повышении цены общая тенденция к угасанию производства и всей отрасли в целом не меняется.
<...>
Основной продукт наркобизнеса — вовсе не наркотики. Строго говоря, наркотики вообще не продукт наркобизнеса. Для их производства не нужны ни синдикаты, ни картели, но достаточно или кустарного заводика рядом с плантацией коки или опийного мака, или простенькой лаборатории с элементарным набором школьной химпосуды где-нибудь на окраине большого города — для производства синтетических наркотиков. Картели и синдикаты с их учеными, летчиками, радиооператорами и лидерами парламентских фракций, с их военизированными подразделениями, огромным арсеналом оружия и даже, как некоторые утверждают, с подводными лодками и спутниками-шпионами — вся эта концентрация людских и материальных ресурсов необходима для производства блага значительно более дорогого и сложного — для производства самой возможности производить, продавать и потреблять наркотики в условиях юридического запрета или, точнее, — для производства особого институционального порядка, при котором такие возможности могут быть реализованы.
<...>
Запрет, как мы ранее выяснили, — одна из форм юридического обобществления. Но из всех возможных способов регулирования отрасли — налогообложение, национализация, запрет — запрет как раз наименее продуктивен. Запретить рынок — не значит уничтожить его. Запретить рынок — значит отдать запрещенный, но активно развивающийся рынок под полный контроль криминальных корпораций. Мало того, запретить рынок значит обогатить криминальный мир сотнями миллиардов долларов, предоставить криминальным силам широкий доступ к общественным благам, которые будут перекачиваться наркоманом-потребителем в карманы поставщиков-мафиози. И, наконец, самое главное. Запретить рынок — значит дать криминальным корпорациям возможности и ресурсы для целенаправленного, программного политического влияния на те или иные общества и государства.
<...>
Вместе с тем необходимо иметь в виду, что полная и безоговорочная легализация может означать лишь столь же полную декоммерциализацию наркотиков, их свободную бесплатную (или почти бесплатную) раздачу, что возможно лишь в результате последовательного обобществления всей отрасли в целом... Здесь мы должны остановиться, поскольку рассуждения о том, к каким последствиям может привести свободная продажа (или даже бесплатная раздача) кокаина, героина, синтетических галлюциногенов и других наркотических средств, и о том, может ли общество справиться в такими последствиями, выходит за пределы нашего исследования. Заметим только, что общественное мнение ни в каком смысле не готово не только что решать, но хотя бы конструктивно обсуждать проблемы такого рода.
<...>
Проблема наркомании — социальная, политическая, научная — абсолютно нетрадиционна по своему характеру. Вся безнадежность ситуации с наркотиками показывает, что людям, обществу ничего не остается, как только научиться жить в мире, набитом наркотиками, в окружении опасностей, из этого проистекающих. Подобных задач человечеству решать еще не приходилось. А потому здесь требуются нетрадиционные подходы, сильная политическая воля и высокое интеллектуальное мужество.

Средняя зарплата в городе — 30 тысяч рублей. Можно на эти деньги какие-то проистекающие из телевизора мечты осуществить? Нет, — вздыхает один из специализирующихся на делах по наркотикам омских юристов. — Что произойдет при столкновении рядового из оперативного подразделения с той системой, которая генерирует за три месяца 39 млн рублей прибыли? При этом столкновении происходит жизнь.

Пока Полтавец с Иванкиным находились в бегах, Артем и Катя признались, что не собираются долго скрываться и хотят вернуться домой. Категорически против выступили Пчелинцев и его соратники: они опасались, что под давлением «гражданские» дадут показания по поводу их деятельности с наркотиками.
<...>
Ближе к концу апреля 2017 года Иванкин передал Полтавцу слова Пчелинцева о «коллективном решении» устранить обоих «гражданских». Им назначили встречу возле деревни Лопухи возле Рязани — под предлогом переезда на новое место.