siticen

Е.Г. Веллер-Гуревич
Октябрь 1963 г. Барвиха

Нахожусь я сейчас в Барвихе, где, пользуясь тихой палатой, работаю по 8–10 часов в сутки. Вот, по-моему, первый закон долголетия. Работать — и непременно горячо, с увлечением.

Вы помните, в одной поэме Некрасова изображен старик рассыльный, который носит писателям рукописи, прошедшие через цензуру. Ему один доктор сказал:

Жить тебе, пока ты на ходу!

Я твердо убежден, что, если бы я не был «на ходу», если бы дал себе передышку и поблажку, я немедленно упал бы замертво и нужно было бы тотчас заказывать гроб.

Пали с плеч подвижника вериги,
И подвижник мертвый пал!

Любимая работа, которую делаешь без оглядки, не справляясь с часами, — вот, я уверен, первый залог долголетия.

Второй тоже имеет отношение к работе. Вовсе не ради долголетия, а для того, чтобы сохранить свою голову ясной, способной к работе, я не выпил за всю жизнь ни одной рюмки спиртного. Я смолоду видал столько писателей, загубленных вином, что счел первым правилом писательского поведения (и, конечно, не только писательского) — полное изгнание из своего быта каких бы то ни было винных бутылок. Пьяный человек — не работник. Этого сознания достаточно, чтобы стимулировать трезвость. Еще вреднее для работы — курение. Я еще не видел случая, чтобы курение давало человеку ясность мысли, душевные силы. Напротив, оно истощает нервную систему, мутит мозг, ускоряет склероз.

Здесь отдыхает русский посол (в Англии). Я рассказал ему о своих воззрениях на труд как на главный источник долголетия. Он сказал, что у него была бабка, дожившая до 96 лет — и до конца жизни стиравшая, заметавшая пол, стряпавшая.

— Бабка, ты бы легла, отдохнула.
— Что ты, что ты... чуть только я брошу работу, кровь у меня остановится.

Поэтому я с большой жалостью смотрю на тех молодых (шестидесятилетних) людей, которые, выйдя на пенсию, позволяют себе с утра до вечера — бездельничать. Этим они подписывают себе смертный приговор. Омерзительно видеть, как они прислушиваются к своим малейшим недомоганиям, посвящают целые дни хождению в разные клиники, ведут праздную, паразитарную жизнь самовлюбленных тунеядцев, заменяя умственную деятельность игрою в «козла». Они ярмо на шее государства, и чуть только в центре их интересов становится их собственное я — это самое я не выдерживает таких усиленных забот и тревог и быстрыми шагами устремляется в гроб.

М.П. Шаскольской
24 мая 1968 г. Переделкино

Здоровье мое идет на поправку. Шестой том сдан. Но, конечно, мне живется невесело, потому что не выходят ни «Вавилонская башня», ни «Чукоккала», ни «Высокое искусство», и — боюсь, что от «Шестого тома» останутся только рожки да ножки.

Вихри злобы и бешенства носятся
Над тобою, страна безответная!

Каково мне на старости лет видеть такое измывательство над русской культурой, такой хунвейбинский разгул черносотенства!

Не хотят понять, что все мы, в том числе Пастернак, Зощенко, Ахматова, Замятин, Гумилев — были истинно советские люди, приверженцы советского строя и что называть нас врагами — бессмысленно.

М. Гинзбург
19 сентября 1969 г. Переделкино

Если бы я вздумал хвастать, я бы сообщил Вам, что моя книжка «Мойдодыр», вышедшая в 1922 году, выдержала по 1 июля с. г. 135 изданий, общим тиражом 19 миллионов 487 тысяч. А вообще тираж всех моих книг 90 миллионов 535 тысяч!!! Об этом я сейчас получил сведения из «Книжной Палаты», где работают лучшие библиографы страны.

Сейчас моя книжка «Муха-Цокотуха» вышла тиражом 450 тысяч экземпляров и распродана в 2—3 дня.

Л.К. Чуковской
6 декабря 1968 г. Переделкино

Теперь мелкие заметки. Где-то ты говоришь «плечей». Нужно «плеч».
На стр. 58 украинское «позавчера». Нужно: «третьего дня».

10 мая 40
Третьего дня с утра мне позвонила Анна Андреевна: просит придти.

29 сентября 40
Третьего дня вечером Коля Давиденков сказал мне, что в «Ленинградской правде», в статье о литературе, есть очень неблагосклонный отзыв об Анне Андреевне.

По мысли самого А. М. Камчатнова, высказанной в личной переписке, его словообразовательная концепция основывается «на русской православно-энергетической философии языка, согласно которой слово, как и язык в целом, есть антропокосмическая сущность. Это значит, что, с одной стороны, слово есть смысловое явление "вещи", выброс ее смыcловой энергии; с другой стороны, слово есть акт понимания, истолкования этого смысла».

Как атласные розы, распускались стихи Блока; из-под них сквозило "виденье, непостижное уму" для немногих его почитателей, для нас, когда-то пламенных его поклонников, встретивших его, как созидателей новых ценностей. Но когда облетел покров его музы (раскрылись розы) — в каждой розе сидела гусеница, — правда, красивая гусеница (бывают красивые насекомые — золотые, изумрудные жуки), но все же гусеница; из гусениц вылупились всякие попики и чертенята, питавшиеся лепестками небесных (для нас) зорь поэта; с той минуты стих поэта окреп. Блок, казавшийся действительным мистиком, звавший нас к себе поэзией, превратился в большого, прекрасного поэта гусениц: но зато мистик он оказался мнимый. Но самой ядовитой гусеницей оказалась Прекрасная Дама (впоследствии разложившаяся на проститутку и мнимую величину, нечто вроде "√-1"); призыв к жизни (той или этой — вообще новой жизни) оказался призывом к смерти.

БОРИС ГРЕБЕНЩИКОВ

В ОБЪЯТИЯХ ДЖИНСНИ

Драма в трех действиях с прологом и эпилогом
Написана 31 декабря 1971 года в автобусе № 2 по дороге на сейшен в Автово.


Действующие лица:

ОН
ОНА
Злец
Группа центровых
Прихватчики
Стукач


ПРОЛОГ

Гостиный. В окнах джинсы и диски.
На горизонте, окутанный туманом, возвышается огромный шуз.
Появляется группа ц е н т р о в ы х.

Ц е н т р о в и к  1

Настал отдохновенья час,
Идем в Сайгон?

Ц е н т р о в и к  2

                            Идем в Бомбей.

Врывается  Ц е н т р о в и к  3

Толпа! С фирмою прибыл бас!
Идем бомбить его скорей!

(Все уходят, остается Злец)

З л е ц

Я весь вскипаю изнутри!
На эту пару посмотри.
О боже! Нету их дружней.
Он для нее фирмы важней.

И он отдаст последний джинс,
Лишь только сделать ей сюрприз.
Пускай себе порву я шуз,
Но я расстрою их союз!

( Read more... )

У книжки два порока, разъедающие ее от первой до последней страницы: первый — небрежность автора, вызвавшая громадное количество ошибок и извращений, и второй, — недопустимый, безобразный сусальный тон.

Отдельные главки посвящены Московскому Электрозаводу, Иваново-Вознесенской фабрике «Зарядье», заводу «Красный Богатырь» и другим предприятиям. Везде брошюра получила самую резкую, отрицательную оценку. Конференция фабричных библиотекарей в Иваново-Вознесенске приняла следующее решение:

«Эта книга не соответствует действительности и как халтурное произведение должна быть изъята из продажи по Иваново-Вознесенскому району».

На Электрозаводе по предложению производственной комиссии брошюра снята с витрины заводской библиотеки, изъята из парткабинета и вычеркнута из рекомендательных списков.

Нет возможности в газетной рецензии перечислить хотя бы десятую часть всех ошибок Микулиной. Отметим некоторые из них. О «Зарядье» она пишет: «Это — комбинат. Здесь и прядильная, и ткацкая, и красильная». Прядильная появилась на «Зарядье» лишь по мановению авторской руки: не было и нет прядильной на «Зарядье». Микулина сообщает: «Электрозавод вырабатывает электрические лампочки... Тот отдел, который сделает лампочек больше, чем намечено программой, получает премию». Здесь — наоборот. Как раз электрозавод представляет собой комбинат. Там существует электроламповый, трансформаторный, аппаратный и другие отделы. Соревнование между ними заключается, конечно, не в том, кто «сделает больше лампочек».

Микулина о «Красном богатыре» пишет: «Каждый конвейер выпускает в день тысячу пар галош», — а конвейер выпускал тогда 1.600 пар. Заведующим галошной мастерской Микулина называет тов. Иванова вместо т. Личмана. Микулина объясняет: «Трансформатор — машина для измерения электрических токов», а трансформатор, как известно, служит для изменения напряжения. И т.д. и т.д. — бесконечная цепь ошибок.

Они свидетельствуют, что автор не знает того, о чем взялся писать. Они привели к тому, что рабочие встречают брошюру издевательским смехом. И что бы потом Микулина ни писала, все это кажется читателям легковесным, как шарики из бузины: доверие к автору потеряно, его агитация обращается против того дела, которому он хочет помочь.

«Небрежность» Микулиной дошла до того, что она в свою брошюру, без всякой ссылки, вставляет целые страницы, дословно перепечатанные с газет. Например, страницы 31–32 буквально повторяют отчет о собрании из № 85 газеты «Рабочий край».

Но гораздо серьезнее всех этих ошибок исключительный по своей приторности стиль брошюры, ее невозможное сюсюканье. Библиотечные работники Иваново-Вознесенска пишут в областной комитет партии: «Протестуя против искажения фактов, против слащаво-благополучного стиля, мы, библиотечные работники, обращаем ваше внимание, что работа с такой книжкой среди Иваново-Вознесенских рабочих ни в коем случае не может служить на пользу социалистического соревнования».

Услужливый, но халтурный автор оказался опаснее врага.

Вот как фальшиво Микулина рассказывает о собрании на «Зарядье».

«— Вот что, бабочки, — окончила она, — а если нас ткацкая вызывать вздумала — так это еще неизвестно, кто кого обгонит. Пусть ткачихи нос не дерут перед нами. Я думаю, бабочки, что мы так возьмемся, так очень просто можем даже их обогнать.

А в зале что делается, прямо беда. Чуть не дерутся ткачихи с прядилками. (Как мы уже говорили, прядильщиц на «Зарядье» — нет).

— Мы вас обгоним, — кричат ткачихи.

— Нет, мы, — не уступают прядилки.

— Ну, а когда так, — заявил Григорьев, раклист печатного отдела ситцевой фабрики, — то мы тоже будем соревноваться и для начала наша печатная машина вызывает брызгалки и ширилки.

Председатель фабричного комитета даже подпрыгнул на стуле» (стр. 46).

Или вот:

«В воскресенье собрались ткачихи фабрику мыть. Первый раз узнали стены, что такое мочалка и мыло. (Это тоже не соответствует действительности.) Вымыли двери, полы, станки хорошенько обтерли. Обтирали станки этак бережно да любезно, словно дитя родное.

А Марья, ткачиха, так прямо в голос:

— Ах, станочек, ты мой родименький, кормилец батюшка» (стр. 41).

Но, описывая ход соревнования на «Зарядье», Микулина совершает также две политических ошибки. Вот как изображает она работу фабрики до соревнования:

«Жили до сих пор на фабрике тихо, спокойно. Отработали 8 часов, и ладно. Все работницы работали на двух-трех станках. Заправят нитку — пустят мотор и сядут, сложа руки на животе. А кто помоложе — газетку почитывает» (стр. 40).

Работницы «Зарядья» буквально негодовали, читая такое возмутительно лживое описание работы на фабрике, где уже давно проведено уплотнение. После соревнования, по словам Микулиной, картина резко изменилась. Почему? Она объясняет:

«До соревнования ткачихи, случалось, и не особенно интересовались тем, стоит станок или нет. На “Зарядье” получали они поденно, а как поставили на сдельную выручку, тут им каждая минута дорога» (стр. 43).

Очевидно, автор брошюры совершенно не понимает, что означает это объяснение. Выходит вовсе, что не соревнование, а сдельщина создала трудовой подъем на предприятии. Это утверждение либо глупость, либо какое-то непонятное искажение действительной обстановки.

А вот как Микулина изображает организацию бригад на «Красном богатыре»:

«Комсомолки — те сразу отделились. Заняли себе отдельный стол.

Ну, старухи, которые по 10–15 лет работают, тоже выделились.

И так это подобрались бабочки, словно солдаты перед боем» (стр. 21).

О «Богатыре» Микулина пишет: «Работницы все 8 часов своей смены сидят в помещении, окутанном едким паром. За годы работы на заводе работницы пропитываются бензином и скипидаром. Недавно в заводских детских яслях брали на исследование молоко матерей. И нашли в нем бензин. От вредных условий, работницы на заводе все малокровные, бледные, раздраженные» (стр. 17).

Это — прямая клевета. На «Богатыре» во вредных цехах введен сокращенный рабочий день, за последние годы осуществлен целый ряд мероприятий в области охраны труда, и работницы находятся там не в худших условиях, чем на других предприятиях. Что же касается бензина в молоке матерей, то мы сами не беремся судить об этом сообщении с научно-медицинской точки зрения. Но запрошенные нами врачи говорят, что это совершенно невозможно.

В заключение приведем еще одну сценку — на Электрозаводе:

«В перерыве рабочие шли в кабинет директора, вставали плотной стеной вокруг стола и настойчиво требовали ответа.

— Ты что это, в газете написал о 15 процентах экономии. Ты нам русским языком скажи — сколько это будет?» (стр. 13).

Достаточно побыть на любом советском предприятии один час, чтобы убедиться в пошлости этой надуманной сценки. Квалифицированные рабочие Электрозавода, не знающие что такое 15 процентов экономии. Плотная стена вокруг директорского стола. Недостает только кулаков, стучащих об этот самый стол.

Это — пища для обывателей, сборник анекдотов, все что угодно, только не брошюра для рабочих о социалистическом соревновании.

Член общезаводской производственной комиссии Электрозавода т. Мартынов так охарактеризовал брошюру Микулиной:

— Книжка вредная. Лживая книжка. Нам приходится все время преодолевать сопротивление отдельных рабочих, каждый шаг вперед достигается ценой большого трудового напряжения передовой массы рабочих, а у Микулиной выходит, что у нас сыр в масле катается...

Эта меткая оценка лучше всего определяет труд Е. Микулиной. Жаль только, что из-за этой брошюры, с которой отказываются работать библиотекари фабрик и заводов, пропадает прекрасная статья т. Сталина, по явному недоразумению помещенная в одной обложке с столь постыдной брошюрой.

Тов. Кон!

Заметку т. Руссовой о брошюре т. Микулиной («Соревнование масс») получил. Мои замечания на этот счет:

1) Рецензия т. Руссовой производит впечатление слишком односторонней и пристрастной заметки. Я допускаю, что прядилки Бардиной нет в природе и в Зарядье нет прядильной. Допускаю также, что Зарядьевская фабрика «убирается еженедельно». Можно признать, что т. Микулина, может быть, будучи введена в заблуждение кем-либо из рассказчиков, допустила ряд грубых неточностей, и это, конечно, нехорошо и непростительно. Но разве в этом дело? Разве ценность брошюры определяется отдельными частностями, а не ее общим направлением? Знаменитый писатель нашего времени тов. Шолохов допустил в своем «Тихом Доне» ряд грубейших ошибок и прямо неверных сведений насчет Сырцова, Подтёлкова, Кривошлыкова и др., но разве из этого следует, что «Тихий Дон» — никуда не годная вещь, заслуживающая изъятия из продажи?

В чем состоит достоинство брошюры т. Микулиной? В том, что она популяризирует идею соревнования и заражает читателя духом соревнования. В этом суть, а не в отдельных частных ошибках.

2) Возможно, что в связи с моим предисловием к брошюре т. Микулиной критики ждали от этой брошюры слишком многого и чего-то необыкновенного и теперь, разочаровавшись в своих ожиданиях, решили наказать за это автора брошюры. Но это неправильно и несправедливо. Брошюра т. Микулиной, конечно, не является научным произведением. Брошюра т. Микулиной есть рассказ о делах соревнования масс, о практике соревнования. И только. Не вина т. Микулиной, если мое предисловие создало слишком преувеличенное мнение об ее, по сути дела очень скромной, брошюрке. Нельзя за это наказывать автора брошюры, а также читателей брошюры, изъятием брошюры из продажи. Изымать из продажи можно лишь произведения не советского направления, произведения антипартийные, антипролетарские. Ничего антипартийного и несоветского в брошюре т. Микулиной нет.

3) Т. Руссова особенно возмущена тем, что т. Микулина «ввела в заблуждение тов. Сталина». Нельзя не ценить заботу о тов. Сталине, проявленную в данном случае т. Руссовой. Но она, эта забота, мне кажется, не вызывается необходимостью.

Во-первых, не так-то легко «вводить в заблуждение тов. Сталина».

Во-вторых, я нисколько не каюсь в том, что предпослал предисловие к незначительной брошюре неизвестного в литературном мире человека, ибо я думаю, что брошюра т. Микулиной, несмотря на ее отдельные и, может быть, грубые ошибки, принесет рабочим массам большую пользу.

В-третьих, я решительно против того, чтобы давать предисловия только к брошюрам и книгам литературных «вельмож», литературных «имен», «корифеев» и т.п. Я думаю, что нам пора отрешиться от этой барской привычки выдвигать и без того выдвинутых литературных «вельмож», от «величия» которых стоном стонут наши молодые, никому не известные и всеми забытые литературные силы.

У нас имеются сотни и тысячи молодых способных людей, которые всеми силами стараются пробиться снизу вверх, для того, чтобы внести свою лепту в общую сокровищницу нашего строительства. Но их попытки часто остаются тщетными, так как их сплошь и рядом заглушают самомнение литературных «имен», бюрократизм и бездушие некоторых наших организаций, наконец, зависть (которая еще не перешла в соревнование) сверстников и сверстниц. Одна из наших задач состоит в том, чтобы пробить эту глухую стену и дать выход молодым силам, имя которым легион. Мое предисловие к незначительной брошюре неизвестного в литературном мире автора является попыткой сделать шаг в сторону разрешения этой задачи. Я и впредь буду давать предисловия только к простым и некричащим брошюрам простых и неизвестных авторов из молодых сил. Возможно, что кой-кому из чинопочитателей не понравится подобная манера. Но какое мне до этого дело? Я вообще не любитель чинопочитателей...

4) Я думаю, что следовало бы товарищам иваново-вознесенцам призвать т. Микулину в Иваново-Вознесенск и «надрать ей уши» за те ошибки, которые она допустила. Я отнюдь не против того, чтобы пробрали хорошенько в прессе т. Микулину за ее ошибки. Но я решительно против того, чтобы толкнуть ко дну и поставить крест над этой безусловно способной писательницей.

Что касается изъятия брошюры т. Микулиной из продажи, то эту дикую мысль следовало бы, по-моему, оставить «без последствий».

С комм. приветом

И. СТАЛИН

1863 года сатана послалъ на сей вѣкъ тирана царствовать на земли. А намъ грѣшнымъ, за грѣхи наши присылаетъ сатана адскую газету. Прибѣжалъ куліеръ изъ ада. Какая будетъ грѣшнымъ награда? Въ безконечные вѣки не будетъ душамъ ихъ отрада. Нынѣшній вѣкъ зритъ всякій человѣкъ: грѣхъ уже скончался, а истина въ человѣцѣхъ охромѣла; любовь съ простотою больна стала; вѣра ушла въ пустыню; честность и вѣрность въ отставку вышла и попра(на) ногами; милосердіе человѣческое отбанкручено; благодѣяніе ходитъ по міру; осталось одно терпѣніе, да и то лопнетъ; ложь нынѣ во всѣхъ человѣцѣхъ присутствуетъ; гордость съ попами и съ діаконами познакомилась; тщеславіе игуменствуетъ; братоненавидѣніе икономствомъ поставлено; сребролюбіе кознохранителемъ. И какъ сатана, провидѣ кончину сихъ дней, приказалъ адъ наполнить разныхъ огней. И послалъ бѣсовъ размѣрять адскую глубину, гдѣбы можно было посадить грѣшныхъ за вину.
<...>
Потомъ бѣсы привели табашниковъ во адъ. Сатана сказалъ имъ (бѣсамъ):
— Вычистить имъ носы.
И тотчасъ бѣсы хватаютъ желѣзные крючки, вытаскиваютъ табашные сморчки. А злыхъ курителей велѣлъ блюсти, чтобы дальше ихъ во огонь свести. А другіе удалились и курить табакъ убоялись, и муки вѣчной свободились.

Мухояров жалуется Тарантьеву, что на приеме у «генерала» от страха у него «язык прильпе к гортани» (с. 343). Так в рукописи и всех изданиях до 1884 и 1887 гг. Намеренно употребленный архаизм написан здесь совершенно правильно. В двух «Полных собраниях...» неверное: «прильпне».

Восходит к псалму 136; ср.: «...прилипни язык мой к гортани моей, если не буду помнить тебя, если не поставлю Иерусалима во главе веселия моего» (Пс. 136:6).

— …Тут он, аспид, сверзил меня с лестницы и начал всячески поносить твою милость, отец-воевода, непотребной бранью…

— Какими словесами?

— Срамно вымолвить. Не точию словом произносить, но и писать зело гнусно и мерзко, сиречь такие словеса, ажно язык мой прильпне к гортани моея… Боюсь.

— Ну, молви, молви смело, не опасайся… А нет — и тебе, хлюст путаный, кнуты будут. — И бараньи глаза воеводы омрачились.

— Господин воевода! Лучше допроси дворника евонного, Ивашку. Он, смерд, слышал хозяйскую хулу на твою милость… Вели сыскать его. Да и Аброську Твердозадова зови…

Сам себя уговариваю, мол, авторы и не собирались отражать реальность, и судить их следует, как учил Пушкин, по законам, им самим над собою поставленным. Правда, на память приходят и слова Гоголя о законах фантастического в искусстве — можно писать о яблоне с золотыми яблоками, но не о грушах на вербе...

Рассказ моего гувернера о Гоголе:
— Я его однажды видел. Это было в одном московском литературном доме. Когда мне его показали, я был так поражен, точно увидел что-то сверхъестественное. Подумать только: Гоголь! Я смотрел на него с неописуемой жадностью, но запомнил только то, что он стоял в толпе, тесно окружавшей его, что голова у него была как-то театрально закинута назад и что панталоны на нем были необыкновенно широки, а фрак очень узок. Он что-то говорил, и все его почтительно и внимательно слушали. Я же слышал только одну его фразу — очень закругленное изречение о законах фантастического в искусстве. Точно этой фразы не помню. Но смысл ее был таков, что, мол, можно писать о яблоне с золотыми яблоками, но не о грушах на вербе.