Уж коли зло пресечь

[siticen]

И тут я оглядываюсь на один случай: однажды Сталин сказал мне, ткнувши пальцем в библиотеку: «Это твой классовый враг». Я тогда посмеялся, а смотри, как получается правильно. Я эту библиотеку уничтожу, если уцелею. Ее сжечь надо.

(Из оправдательной речи Демьяна Бедного по поводу его пьесы "Богатыри"; имеется в виду его личная библиотека)
Сейчас эту пьесу назвали бы "русофобской", а во время ее написания Демьян прозевал сталинский поворот к национал-шовинизму и писал как в двадцатые годы: изобразил русских богатырей в карикатурном виде, поиздевался над крещением Руси и героизировал разбойников как подлинных предтеч революционеров. В результате пьесу запретили, а Демьяну устроили публичную выволочку в "Правде". При чем же тут библиотека? А при том, что пьеса написана на основе прочитанных автором исторических книг, в том числе советских. Но концепция поменялась, историю уже переписали по-новому, а Демьян не успел перестроиться. Хотя время у него было: еще в 1930 году его критиковали (в том числе лично Сталин) практически за то же самое.

Про библиотеку Демьяна есть еще один смешной документ — его более раннее письмо Сталину:

Демьян Бедный
Москва, Кремль
3 сентября 1932 г.

Дорогой Иосиф Виссарионович!

Моя личная жизнь, загаженная эгоистичным, жадным, злым, лживым, коварным и мстительным мещанством, была гнусна. Я сделал болезненную, запоздалую попытку вырваться из грязных лап такой жизни. Это — мое личное. Пусть оно будет вынесено за стены Кремля — личное. Я умоляю ЦК, умоляю Вас: не смешивайте меня с личным, размежуйте меня с личным, отделите меня от него, сохраните меня, как испытанную и не отработанную еще рабочую силу. Мне через семь месяцев — 50 лет. Насколько меня — при надорванном здоровье — еще хватит, я бы хотел еще поработать, поработать крепко, чтобы достойно завершить свою революционную службу.

Я прошу об одном: не разрушать того изумительного аппарата, какой мною за мой почти четвертьвековый писательский век создан. Мой рабочий кабинет и моя библиотека представляют нечто в своем роде единственное. Это сложная писательская ротационка. Книги — не только моя слабость, но и сила. Это — неотделимая и существеннейшая часть моего писательского организма, мой творческий — специально налаженный — инвентарь. Без моего «аппарата» я не могу жить, не могу работать. Вам надо посмотреть на этот стройный, упорядоченный, крепкий и грандиозный аппарат, чтобы убедиться: сорвать его с места, не разломав его, не погубив его, нельзя. Это — симфония книжная, слагавшаяся в Кремле 15 лет. Это — продолжение моего мозга. Разрушение этого аппарата опустошит меня, разобьет, парализует. Я — не научный работник, могущий во время работы бегать по библиотекам за справками. Я — поэт. И мой инструмент, каким я его создал, должен быть во время работы под руками. Я и он — одно.

Я прошу сохранить меня в писательски-организованном виде в чистом виде, как Д. Бедного только. Я прошу сохранить в Кремле мой творческий «бест» (От персидского «best» — «место, дающее убежище всякому преследуемому властью» — прим. сост.), оставив мне из покидаемой квартиры ровно столько помещения, сколько займут книги и кабинет. Личное будет за пределами этого беста. Здесь будут только — письменный стол и книги, письменный стол и книги, и ничего больше. Здесь я буду нести свою службу, приходить сюда для спокойной, ничем не замутненной работы, живя лично вне Кремля.

Я прошу не о личном. Я прошу о сохранении того общественно-ценного, что во мне есть и что еще партии не может не пригодиться. Удаленный из Кремля, вырванный с корнем из того места, которое связано живыми нитями со всем Союзом, я усохну, погибну. Мне горько и страшно не только говорить об этом, но подумать только. Сказать это, однако, я должен хотя бы уже для того, чтобы после нельзя было меня же упрекнуть: — зачем не сказал?

Самый искренний привет
ДЕМЬЯН БЕДНЫЙ

В 1936-м ему уже было не до библиотеки — свою бы шкуру спасти:

Я опираюсь на статью в «Правде» в одном отношении. Я сейчас совершенно разбит, и, как говорится, с меня взятки гладки. Но все-таки основное, почему я ссылаюсь на «Правду», — это то, что я не хочу заканчивать свою работу под выкрики, что я обманул партию. Как же я обманул, когда я сам прямо говорил: есть какая-нибудь тенденция? Но кто может проводить тенденцию? Враг или дурак. Но я же не могу сказать, что я враг. Откуда же я возьму, что я — враг? Враг не так бы действовал. Враг не выступал бы прямо и не говорил о своих действиях, он бы тоненько это дело проводил. А я ведь сидел в Советах и работал совершенно открыто. Как дурак? Да, но как же я все-таки писал так много хороших вещей? И временами я как-будто не дурак. И вот тут мне в голову приходит эта чересполосица. На это и Союз Писателей поставлен, чтобы за этой чересполосицей следить. Ведь у писателя логика — одно, интуиция — другое, и получается... Я все раздумывал, как это могло случиться? Почему я дурак? Где я дурак? Сейчас я не могу совсем смотреть на книги. Вот эти фигуры богатырей стоят: завтра я их продам за три копейки. Ведь подумать только: быть в таком глупом положении. Оправдываться? Да что я буду оправдываться, когда насквозь получилась чепуха. Удивляюсь, как я это написал, удивляюсь, как Керженцев не заметил, как другие инстанции не заметили.

СТАВСКИЙ. Почему к нам не пошел в Союз?

Д. БЕДНЫЙ. Да ведь давнее дело. Полтора года назад было написано. Да ведь и стыдно было, ведь это же фарс. Ведь я помогал вытащить партитурный текст. Ведь я пострадал из-за специфики самой работы. Если бы я писал пьесу, трагедию, хронику, а то фарс, да ведь это вообще хреновина. Это мне вообще не казалось серьезным делом.

Ну, знаешь, переживать это трудно, так трудно, что даже я не знаю. Просто не знаю. Вот почему я просил, чтобы ты ко мне приехал. Сам я просто не могу вообще выходить. Не могу действовать, просто парализован. Чудовищные мысли в голове бродят. Все-таки за спиной 20 лет работы. Позорить свою работу — это значит позорить всю свою жизнь. Как я себе не говорил, что это — фарс, что другие видели, а все-таки... А кто показал первый? Молотов. Вот кто протер глаза и тому же Керженцеву. А раньше Керженцев не видел. Он теперь видит хорошо, но я теперь лучше Керженцева вижу. Я десять ошибок вижу лучше Керженцева. Как повернешь, хоть глаз не поднимай.

Для меня вопрос такой: если я так оскандалился, то хотя бы спасти ту мою честь революционера. Я имел уже однажды случай, потрясения с «Слезай с печки». Я тоже тяжело переживал этот случай. Я говорил: где был редактор? Почему меня пропустили? Я смотрел на это, как на агитку, и на «Богатырей» я смотрел, как на агитку. Я тоже очень тяжело переживал «Слезай с печки». Но потом я собой овладел, потому что ко мне была проявлена максимальная ласковость. Но это были моральные страдания. А в остальном отношении я был обласкан. И все-таки, мне было трудно, трудно, трудно. И обидно то, что эта самая гадюка вылезла в тот самый момент, когда я как будто вспорхнул. У меня сейчас нет никаких оснований ожидать беспредельных ласк. Я вообще как-то скис, и ничего не понимаю. У меня первая мысль, чтобы не свалиться, не сорваться. Хочется жить, просто из любопытства. Хочется смотреть дальше, как это завершится. Но жить без работы и смотреть, как работают другие — невозможно. На книги я смотрю с отвращением. Сказать, что я не оправлюсь, не могу, потому что один раз я уже нашел в себе силу оправиться. Я сейчас сильно психически подавлен, ничего не понимаю, но, тем не менее, интерес к жизни у меня настолько велик, что я говорю тебе: что хотя я и опозорил свое перо, но у меня есть руки. Я знаю только библиотечное дело, меня можно было бы использовать в какой-нибудь Книжной палате, от другой работы я отвык, просто профессия была литературная. Но главнее, что я хочу, чтобы не думали, что я обманом протаскивал тенденцию. Ужасно мне интересно из-за разбойников, из-за князя Владимира так влопаться. Это просто мое несчастье и больше ничего, а обмана не было. Глупость была. Я тебе пытался рассказать, как это было, как это все произошло.

СТАВСКИЙ. Мне один вопрос неясен. Вот «Слезай с печки», ведь это же урок. Неужели, когда ты писал «Богатыри», тебе не пришло в голову «Слезай с печки»?

БЕДНЫЙ. Как же, все время об этом думал.
<...>
Пусть меня называют дураком, пусть смеются, пусть что хотят делают, но пусть говорят обо мне без той тенденции, что я хотел обмануть. Я буду таскать в кармане «Правду» и говорить: вот, никого я не обманул. Ты знаешь, когда Молотов пришел и посмотрел пьесу и вскипел, только тут я понял: «Мать честная! А мы-то прикрашивали разбойников».

Верно: Секретарь Культпросветотдела ЦК ВКП(б) Сперанская

17.XI.36 г.

В общем, этот сталинский придворный (бог шельму метит!) стихоплет и правда был не слишком умен. Вот С. Михалков был идеальный холуй — всегда писал ровно то, что нужно вождю. У Демьяна же и позже были faux pas:

19.07.1937
Товарищам СТАЛИНУ
МОЛОТОВУ
ЕЖОВУ

Сегодня в редакцию «Правды» явился Демьян Бедный и принес мне поэму под названием «Борись или умирай». Под заголовком поэмы подпись: «Конрад Роткемпфер. Перевод с немецкого». В конце — перевел Демьян Бедный. В этой поэме ряд мест производит странное впечатление (эти места в прилагаемом экземпляре обведены красным карандашом). Ocoбеннo странными кажутся строки: «фашистский рай. Какая тема! Я прохожу среди фашистского эдема, где радость, солнце и цветы...», а также строки: «Кому же верить? Словечко брякнешь невпопад, тебе на хвост насыплют соли». И совсем странны строки заключительной части: «Родина моя, ты у распутья, Твое величие превращено в лоскутья».

Когда я указал Демьяну Бедному на эти и некоторые другие места поэмы — он охотно согласился их вычеркнуть. Он предлагал даже напечатать ее без его подписи — просто как перевод с немецкого. К концу разговора выяснилось, что никакой поэмы Конрада Роткемпфера не существует и самое имя этого якобы автора выдумано. Поэма написана Демьяном Бедным. Как он объяснил, — это своеобразный литературный прием.

Экземпляр этой поэмы прилагаю. Прошу указания.

Л. МЕХЛИС

Реакция вождя:

Тов. Мехлис!

На Ваш запрос о басне Демьяна «Борись или умирай» отвечаю письмом на имя Демьяна, которое можете ему зачитать.

Новоявленному Данте, т.е. Конраду, то бишь... Демьяну Бедному.

Басня или поэма «Борись или умирай», по-моему, художественно-посредственная штука. Как критика фашизма, она бледна и неоригинальна. Как критика советского строя (не шутите!), она глупа, хотя и прозрачна.

Так как у нас (у советских людей) литературного хлама и так не мало, то едва ли стоит умножать залежи такого рода литературы еще одной басней, так сказать...

Я, конечно, понимаю, что я обязан извиниться пред Демьяном-Данте за вынужденную откровенность.

С почтением
И. СТАЛИН

20-7-37 г.

Или такое:

20.10.1937

ЦК ВКП(б) — товарищу Сталину

Совнарком Союза ССР — товарищу Молотову

Демьян Бедный прислал в «Правду» стихотворение, копию которого Вам посылаю. Странное впечатление производит в стихотворении «увязка» выборов в Верховный Совет с образом покойного С.М. Кирова. Совершенно непонятен заголовок. Стихотворению, в котором идет речь о злодейском убийстве С.М. Кирова, почему-то дан заголовок «Неумирающий подвиг».

Думаю, что печатать в «Правде» это стихотворение не следует.

Л. МЕХЛИС